20Apr

Глава 1

Призрак трубного зова провыл с другой стороны дверей.

Семь нот были слабыми и отдаленными: эктоплазменное излияние серебрянного фантома, если бы звук мог быть материалом, из которого образуются тени.

Роберт Вольф знал, что за раздвижными дверьми не может быть ни рога, ни трубящего в него человека. Минуту назад он заглядывал в этот стенной шкаф. Там не было ничего, кроме цементного пола, белых оштукатуренных стен, вешалок и крючков для одежды, полки и лампочки.

И все же он слышал эти трубные звуки, слабые, словно пелись по другую сторону стены самого мира. Он был один, так что ему не с кем было свериться относительно реальности того, что, как он знал, не могло быть реальным. Комната, в которой он стоял в трансе, была маловероятным местом для проведения такого опыта. Но он мог быть отнюдь не маловероятной личностью, способной испытать его. В последнее время его сон беспокоили странные и непонятные сновидения. В дневное время через его мозг проходили странные мысли и мимолетные образы, молниеносные, но живые и даже поразительные.

Они были нежеланными, нежданными и неудержимыми.

Он был встревожен. Быть готовым уйти на покой, а потом пострадать от психического срыва казалось нечестным.

Однако, это могло случиться с ним, как случалось с другими. Так что следовало бы сделать одно: дать обследовать себя врачу. Но он не мог заставить действовать себя так, как подсказывал разум. Он продолжал ждать и никому ничего не говорил, и всего меньше - своей жене.

Теперь он стоял в комнате отдыха нового дома в районе новостроек "Хохкам Хоумс", уставившись на двери стенного шкафа. Если рог протрубит вновь, он отодвинет дверь и покажет себе, что там ничего нет. И тогда, зная, что звуки производит его собственный больной мозг, он забудет о покупке этого дома. Он проигнорирует истерические протесты жены и увидится сначала с доктором, а затем с психотерапевтом.

– Роберт! - позвала его жена. - Разве ты недостаточно долго пробыл внизу? Поднимайся сюда. Я хочу поговорить с тобой и мистером Брессоном.

– Минутку, дорогая, - отозвался он.

Она позвала опять, на этот раз так близко, что он обернулся. Бренда Вольф стояла наверху лестницы, ведущей в комнату отдыха. Ей было столько же, сколько и ему - шестьдесят шесть. Вся красота, какая у нее некогда имелась, была теперь погреблена под жиром, под густо нарумяненными и напудренными морщинами, с толстыми очками и голубовато-стальными волосами.

Он вздрогнул при виде ее, как вздрагивал всякий раз, когда смотрел в зеркало и видел свою собственную плешивую голову, глубокие складки от носа до рта и звезды проборозженной кожи в виде лучей от покрасневших глаз. Не в этом ли его беда? Но был ли он в состоянии приспособиться к тому, что приходит ко всем людям, нравится им это или нет.

Или дело в том, что ему не нравилось в своей жене и в себе самом не физическое ухудшение, а знание, что ни он, ни Бренда не реализовали мечты своей юности? Было никак нельзя избежать следов рашпилей и надфилей времени на теле, но время было милостливо к нему, позволив жить так долго. Он не мог ссылаться на краткий срок в качестве оправдания за необразование у себя красоты души. Мир нельзя было винить в том, чем он был.