19Oct

Глава 10

Из трехсот две трети остались живы. Но некоторые были какими-то жалкими развалинами, не способными не то чтобы бороться, но просто идти. И все же снятые кандалы, казалось, прибавили им сил.

Странный кузнец работал, не жалея сил. Когда, наконец, упало последнее кольцо, последний человек был свободен, дождь еще лил, гром гремел, сверкали молнии. Он повернулся к Голту.

– Я уже сбил замок со склада оружия, там всем твоим людям хватит мечей. Склад продовольствия тоже открыт, многое из того, что там есть, вам не нужно, но есть хороший хлеб. Пусть твои люди поедят. Им нужно восстановить свои силы. И затем, не теряя времени, вперед. Слиты не ездят верхом, поэтому здесь нет лошадей, Вам придется идти до Биркенхольма пешком и ты должен торопиться, - он положил свой молоток. - Ты понял все, что я говорил тебе?

– Думаю, что да, мастер.

– Тогда выйди со мной на минуту.

Голт повиновался. Он и Ганон вышли во двор, где хлестал сильнейший дождь. Сверкающие молнии играли в небе, призрачным светом озаряя морщинистое лицо старика.

Ганон подошел поближе к Голту.

– Я мог бы быть колдуном, - сказал он, - и возможно, если бы мне снова пришлось выбирать, я стал бы им и сделал бы для тебя что-нибудь еще. Я потом умер бы, как обычный человек. Но знание накладывает ответственность... Ладно, дело не в этом. Я хочу тебе сказать вот что. Я прожил восемнадцать циклов, и остальные дети, которые у меня были, все давно превратились в прах. Осталась только Тайна, самая ярчайшая драгоценность из всех. Я знаю все о жизни и смерти, о любви и горе. Моя любовь к Тайне лежит за пределами твоего воображения. Я прошу тебя, барон Голт, люби ее по-настоящему. Если ты будешь любить ее, ты будешь вознагражден, если, конечно, останешься жив, бесценным сокровищем. Не предавай ее никогда.

– Я не предам. Моя жизнь принадлежит ей, а ее жизнь - мне, если мы оба останемся живы.

– И даже если нет, я думаю - это правда, - старик посмотрел ему в глаза проникновенным взором. - Дай мне твою руку.

Голт протянул руку. Старик взял ее в свои сухие холодные руки. Он держал ее несколько мгновений, затем выпустил,

– Боги наблюдают за тобой, - сказал он, повернулся и пошел через дождь.

Дождь лил огромными потоками. Фигура старика еле угадывалась за ним. Голт стоял, как завороженный. Ганон все уменьшался, скрывался за вуалью дождя и затем он исчез.

Голт вздохнул, повернулся и вошел в кузню полную людей.

– Нам нужно вооружиться и поесть, - сказал он. - Затем под покровом дождя мы двинемся на Биркенхольм. Мы уничтожим Барта, Слитов и Биров. Если здесь есть тот, кто не жаждет мести и не хочет рисковать своей жизнью ради нее, пусть скажет.

Люди молчали.

– Значит так, - сказал Голт. В нем шевельнулось какое-то теплое чувство к этим измученным, но смелым людям. - У меня есть новость для вас, но сначала луки, мечи и пища... ***

Штормовые облака неслись низко над пустынной равниной. Яркие молнии пронизывали их, перескакивали от одного облака к другому, вонзаясь в землю. Голт, Гомон и полковник Штурм вели людей без остановки на отдых. Оживление, ярость людей сделали их мужественными. Люди шли без жалоб и даже с радостью. Двести человек, двести тюремных и подземных крыс, полуобнаженные, заросшие волосами, изможденные непосильной работой, но все вооруженные, решительные, воодушевленные словами Голта, что гарнизон Биркенхольма ослаблен.

Буря сделала свое дело. На горизонте не появлялся ни один Бир. Она шла впереди них, расчищая им путь. Им понадобилось два дня, чтобы дойти от Биркенхольма до шахты. На обратный путь они затратили полтора. Однако измотанные люди падали по дороге, и их товарищи поднимали их и помогали идти.

Сам Штурм, хоть был истощен не меньше других, совершенно не знал усталости. Он излучал мужество, и весь был как капля ртути. Он помогал ослабевшим, и те обожали его. Голту пришлось поучиться у него человеческому отношению к людям. Голт вспомнил, что король приказал ему повзрослеть. Он подумал о том, что ему уже пришлось перенести: отчаяние, спасение, любовь, наконец, которой он не знал раньше. Голт решил, что он выполнил приказ короля: он чувствовал себя повзрослевшим на десять лет после начала похода.